Когда его клали в сосновый, не просохший ящик,
Дрогнул зрачок, а священник читал всё жёстче и чаще.
Верёвки скрипели, словно жилы, когда опускали во мрак,
И комья земли по крышке стучали, отпечатав знак.
Он слышал: над глиной шаги расходились кругами,
Будто живые боялись остаться над ним вечерами.
Под воротом савана шея ещё сохраняла тепло,
Но в правом виске уже что-то медленно внутрь текло.
Сначала пришёл запах смолы, сырой древесины и глины,
Потом — сквозь вату — далёкие плачи вдовы у рябины.
Он пробовал крикнуть, но рот был набит тишиной,
И собственный пульс отдавался чужою, подземной волной.
Триамера — три дня между гробом и чёрной чертой,
Где даже молитва звучит, как приказ над плитой.
